Нигилизм и декаданс - Жан гранье


^ Нигилизм и декаданс. — Термин «нигилизм» встречается уже у Якоби, Жана Поля, Тургенева, Достоевского, у русских анархистов. Ницше, который в свою очередь заимствовал его у Поля Бурге, обозначает им появление смертельного кризиса, охватившего современный мир: это всеобщая девальвация ценностей, которая погружает человечество в тревожное состояние абсурда, навязывая ему чувство безнадежности и полной бессмысленности существования.

Нигилизм санкционирует генерализацию феномена патологического, то есть декаданс. Когда он ограничен определенными социальными слоями или территориями, то не создает опасности для человеческой цивилизации; однако нигилизм становится серьезным бедствием, когда завоевывает, как в настоящее время, согласно теории Ницше, целый конгломерат классов, общественных институтов и народов, поражая прямо в сердце саму идею возможности сохранения человечества («Воля к власти»). Рассуждая о декадансе, Ницше обозначает и в определенной мере пытается перестроить существующие условия, которые в его глазах подготовили


29

нашествие нигилизма. Такая формулировка имеет преимущество в том, что способна предостеречь нас от чересчур узкого биологического или медицинского подхода к восприятию, побуждающего принимать слово декаданс как простой синоним болезни. Даже в том случае когда Ницше видит в декадансе своего рода социальную болезнь, он анализирует симптомы этой болезни с помощью клинической терминологии, но, естественно, в русле своей философской концепции, затем предлагает диагноз и прописывает от болезни лекарство. Следовательно, когда для объяснения распространения декаданса Ницше раскрывает последствия доминирования прогресса, которые приводят к тому, что слабые побеждают сильных, он считает необходимым придать этому феномену философское значение, то есть соединить его с волей к власти, которая у них отсутствует, – в результате создаются две фундаментальные и антагонистические тенденции. Парадокс, который символизирует такое ниспровержение силы, выступает в декадансе как болезнь цивилизации (которой займется позднее Фрейд, но под иным углом зрения), подтверждая, что для Ницше в данном случае катастрофа возникает в русле философской интерпретации, в потаенных глубинах жизни.

Декаданс характеризуется прежде всего полностью разрегулированными инстинктами. Для того чтобы попытаться создать хоть какое-нибудь равновесие, декадент обращается к разуму, который он эксплуатирует деспотическим способом, под прикрытием морального императива и сектантской веры в логику. Это медицинское явление не препятствует декаденту находить ему созвучия в глубине души. Так как декаданс провоцирует разрушение форм, потерю способности ассимиляции и синтеза, деморализует волю, то неизбежно возникает разнузданное буйство страстей; вместо того чтобы дейст-


30

вовать, декадент постоянно рефлексирует, погружается в жалостливые воспоминания, и, становясь жертвой собственной гипертрофированной раздражительности, ищет забвения в искусственных опьяняющих и возбуждающих средствах. Он становится человеком, мотивация которого лежит в русле желания мстить, так как «...тому, кто страдает, предписано средство против страдания – сладкое чувство отмщения» («Сумерки идолов»). Понятие справедливости находится таким образом в прямой зависимости от декадентского чувства злопамятства: «Когда они говорят, что «Я прав», необходимо всегда под этим подразумевать «Я отомстил» («Так говорил Заратустра»).

Но каким образом слабым удалось поразить сильных, в результате чего декаданс полностью поразил болезнью человеческую цивилизацию? Ответ дается следующий: было использовано немало приемов, наиболее эффективным из которых оказался контроль за обучением. С помощью подобной уловки декаданс становится буквально школой этой болезни. Педагогика декаданса, закамуфлированная хоругвью морального «улучшения» человека, работает на самом деле на то, чтобы его «одомашнить», другими словами, преобразовать энергичные и страстные натуры в стадо работящих животных, покорных и посредственных. Каста священников занялась этим систематическим «выращиванием посредственностей». Чем она располагает со своей идеологией греха, какова причина ее психологической притягательности? Главное, что в результате «...человек становится менее энергичным, слабым, даже по отношению к самому себе, а также по отношению к другим. Погрязший в человеколюбии и посредственности, ощущающий свою слабость, «грешник» – вот желаемый тип человека; создать его можно благодаря всего лишь нескольким хирургическим операциям над душой» («Воля к власти»).


31

^ Смерть Бога. — Вторжение нигилизма означает разрушение идеологии, на которой декаданс построил свое царствование. Нигилизм фактически провозглашает, что Бог умер, то есть стройная система ценностей и идеалов, которые гарантировали доминирование декаданса и являлись скрытым его фундаментом, оказываются преданными забвению.

Мы видим, что смерть Бога совершенно не связана с простой с психологической точки зрения констатацией, вытекающей из прогресса атеизма в современном мире. Она еще менее обозначала оживление темы христианства о смерти и воскресении Бога, темы, которой касалась диалектика Гегеля. Вкладывая свои тезисы в уста Заратустры, Ницше предлагает в хлестких формулировках целую систему размышлений, составляющую смысл и генезис идеологии, которая порождена современным кризисом в планетарном масштабе и не способна найти выход из создавшегося положения.

Современная тревога является, таким образом, следствием тревожного состояния человека, находящегося над пропастью, когда жизнь лишена в настоящее время целей и ценностей и неудержимо катится к полному абсурду. «Высшие ценности обесцениваются. Цели отсутствуют, и на вопрос: «Для чего живем?», – нет ответа». («Воля к власти»). Однако чувство абсурда является непосредственной эмоцией, которую философ признает и размышляет над раскрытием термина «небытие»: «Если философ мог быть нигилистом, – декларирует Ницше, – он им будет, потому, что он находит небытие за всеми идеалами» («Сумерки идолов»). Но, внимание! Это небытие не является абсолютом отрицательного, значения в противопоставлении с Сущностью – это отрицание значения при направлении к нормативности и интерпретации жизни. В то же время Ницше поспешно добавляет: «Это не совсем небытие – но только то, что ничтожно, абсурдно, болезненно, деформирова-


32

но, любой вид связи в осушенном кубке своего существования» (Там же).

Вследствие вышесказанного, такой кризис не приводит нас к неизлечимой болезни. Он, скорее, подталкивает к тому, чтобы прозондировать истоки идеологии, которые создали условия для распространения декаданса. В свою очередь, это делается для того, чтобы в дальнейшем появилась возможность создавать ценности, принимая во внимание подлинно созидательную способность жизни. «Вначале нам кажется, что мир растерял свои ценности, по крайней мере, у нас такое чувство; в этом смысле, но только в этом, мы становимся пессимистами, с желанием убедить самих себя, хотя и не совсем уверенно, в этой метаморфозе; кроме как петь псалмы старому миру, я не знаю, какое придумать иллюзорное утешение. В то же время, в этом явлении мы обретем эмоциональные возможности, которые позволят нам создать новые ценности» («Воля к власти»).

Ницше намечает, в общих чертах, двойную программу: первую ее часть он посвящает критике идеализма, который ответственен за торжество современного нигилизма; вторую – необходимости «преодолеть метафизику», а затем оперировать понятием «изменение всех ценностей» так, чтобы заменить декаданс человечества сверхчеловеком: «Все боги умерли; все, чего мы хотим в настоящее время, это появления сверхчеловека. Наступит такой день, скорее всего в полдень, когда осуществится наше высшее желание» («Так говорил Заратустра»).

^ Этапы нигилизма. — Мы никогда не сможем, однако, миновать этап, обозначаемый термином нигилизм. Необходимо принять его условия и терпеливо пройти все необходимые звенья до решающего момента, где чувство непосредственной угрозы неотвратимого бедствия – если философия сможет подготовить к этому человека – поможет обнаружить


33

спасительное решение. Таким образом, Ницше излагает историю нигилизма.

Нигилизм является прелюдией пессимизма, смесью отвращения, нервозности и ностальгии, где процветает еще романтический сплин, и который доходит до спекулятивной привилегии в философии Шопенгауэра. Шопенгауэр предлагает аргумент страдания, чтобы теоретически узаконить превосходство не сущности над сущностью, а таким образом на практике призывать к разрушению желаний – жить аскезой, построенной на постулатах буддизма. Подобная позиция выдает всю сложность наиболее вредных тенденций декаданса, о чем высказывается Ницше: «Спросим себя о самом простом факте: если не сущность выше сущности, то не своего ли это рода болезнь, знак декаданса?» («Воля к власти»).

Пессимизм не приглашает к законной борьбе с небытием, но благоприятствует, однако, поиску лазейки. Вот почему он начинает с «неполного частичного нигилизма». Если пессимизм выделяет крушение предыдущих ценностей, он однако отказывается от права на то, чтобы подвергнуть сомнению их идеалистическое обоснование. Частичный нигилизм заменяет Бога культом идолов. Зоркость критического взгляда позволяет Ницше предвидеть ущербность современного общества, где в настоящее время мы подвергаемся жестокому опустошению фанатизмом, сектантством, тоталитаризмом – вариантами бегства в частичный нигилизм.

Ницше отмечает два гноящихся очага. Первым является борьба между религиозной традицией и «свободными мыслителями». Последние действительно далеки от того, чтобы стать порядочными и смелыми атлетами, изгнать клевету из религии; они являются лишь христианами, подверженными движению за светский характер образования; они не удалили Бога из христианства лишь для того, чтобы сохранить еще более благоговейно христианскую мо-


34

раль. Ницше обращается с ними, как с врагами, с того самого мгновения, когда эти свободные мыслители рискуют противоречить его стратегии «безнравственности». Однако, повторяет Ницше, «когда вы отказываетесь от Бога, то вы еще более цепляетесь за мораль» («Воля к власти»). В то время как целью теории Канта служит подмена смерти Бога, другой угрозой, по Ницше, являются социалистические доктрины. Действительно, хотя Ницше никогда не читал ни Маркса, ни каких–либо произведений марксистов и, тем более, не был связан ни с одним из европейских рабочих движений, его суждения о социализме должны быть тщательно изучены. Эти суждения весомы, в частности, и по той причине, что вытекают из убедительных размышлений о нигилизме и считаются наиболее действенными, чтобы избавить социализм от компромиссов с современной логикой, а также избежать разветвлений и тупиков, в которых он заблудился. В частности, Ницше отлично видел опасность фетишизации (нигилисты) Истории и Прогресса, а также революционной морали, которая представляла собой апологетику обязательного коллективного счастья.

Частичный нигилизм видится лишь переходным периодом. Толчок к небытию является непреодолимым. Тотчас же возникает «пассивный нигилизм». В настоящее время отсутствие фундамента становится центральной универсальной очевидностью, а все предыдущие ценности низвергаются в пропасть. Но интеллигентская просвещенность сопровождается полным отказом от воли. Вместо того чтобы мобилизовать ее для создания новых ценностей, интеллигенция пасует перед трудностями; мы наблюдаем спектакль универсальной бессодержательности, возвращенный идеализм служит для подготовки затухания желаний. «Взгляд нигилиста идеализирует безобразность ненависти и демонстрирует абсолютную неверность в суждениях, которые просто отбрасыва-


35

ются и осыпаются; он не защищает от этого мертвенно–бледного обесцвечивания, которое придает туманность вещам отдаленным или находящимся в прошлом. И то, что не принимается во внимание даже по отношению к самому себе, происходит и по отношению к прошлому человека: все это просто отбрасывается» («Воля к власти»).

Но спорадически возникает достаточно энергии для того, чтобы рядом с безразличием рассеялись заблуждения пассивного нигилизма и возникло совершенно деструктивное восстание «активного нигилизма». Декаденты, обладая как наибольшей свирепостью, так и завидной проницательностью, прокламируют универсальный саботаж ценностей; они не удовлетворяются больше ролью присутствующих при катастрофе разрушения традиционных ценностей и идеалов, а являются как бы активными «поджигателями» в этом действе. Праздник разрушения, бешенство терроризма – это для них последний шанс. «Человеческое разнообразие является самым болезнетворным в Европе (включая все классы общества) и является рассадником нигилизма (...). Эти люди хотят не только пассивно гаснуть, но и с большим желанием погасить все, что с их точки зрения лишено смысла и цели; еще следует подчеркнуть, что это – последняя конвульсия, слепая ярость» («Воля к власти»).

До сих пор все формы нигилизма, которые мы затронули, имели общие черты капитуляции перед небытием, созданным смертью Бога. Но вот на последней фазе вырисовывается надежда подлинного преодоления нигилизма. Теперь вступает в игру воля к власти, которая создает положительную энергию, оптимизируя жизнь против небытия и решая создать новые ценности вместо того, чтобы раболепно причитать по поводу смерти Бога. Рассматривая события под этим углом, система нигилизма предстает как неизбежное противостояние новому и мощному


36

прогрессу человечества. Еще необходимо отметить, что положительная воля должна быть выбрана, обучена и поддержана самой строгой селекцией. Таким образом, мы присутствуем при образовании «классического нигилизма» или «восторженного», где жесткость требований служит пробным камнем для того, чтобы отделить декадентов от созидателей, и согласно этой педагогике, при полной трагизма селекции появятся «люди, которые будут обладать всеми качествами современной души, но которые будут обладать силой и способностью трансформировать эту энергию в здоровое начало» («Воля к власти»). Короче, необходимо «преобразовать человечество так, чтобы оно смогло превзойти само себя. А способно оно будет на это, выбирая среди доктрин, которые его губят, те, которые его поддержат» («Воля к власти»).

^ Приближение появления Последнего Человека. – Когда Заратустра, глашатай Ницше, решается покинуть пустыню, чтобы обратиться к народу, его речь непосредственно направлена на то, чтобы спровоцировать в людях выброс энергии воли, которая, вопреки нигилизму, позволит создать сверхчеловека. Такая речь иллюстрирует, что воспитание воли с положительной энергией, как Ницше ожидает, выкует оружие «восторженного нигилизма». Заратустра старается пробудить творческие потенции, возбуждая у слушателей гордость презрения. Разве не правда, что презрение является наиболее эффективным стимулом для созидания, потому что обязывает превзойти самого себя, вызывая боязнь походить на то, что является предосудительным и посредственным? Однако, обучает Заратустра, «то, что является самым презрительным в мире», так это «последний человек» – человек безвольный, униженный, порабощенный, который перед лицом катастрофического явления смерти Бога выбирает возможность погрязнуть в


37

болоте «счастья»; короче, человек, который считает себя «хитрецом», потому что он предпочитает наслаждаться мелочностью, вместо того чтобы сражаться, как герой. «Земля тогда станет тесной, и мы увидим перескакивающего с одного предмета на другой Последнего Человека, рядом с которым все мельчает. Его проклятое отродье будет также неразрушимым, как травяная вошь; Последний Человек будет тем, который проживет дольше всех» («Так говорил Заратустра»). Мы угадали рецепт этого счастья: гениально спрограммированное уничтожение всего того, что в действительности является источником конфликтов, борьбы, напряжения, – то есть всего того, что необходимо преодолевать человеку. Речь идет о том, чтобы уменьшить человеческое существование и привести его к непрерывному радостному дрему, развлекательной безответственности. Здесь мы видим идеал современного «общества потребления», техническую и публицистическую версию пассивного нигилизма.

Таким образом, Заратустра с унынием ощущает, что народ, далекий от гедонистического нигилизма Последнего Человека, отстаивает его с громким криком и, в то же время, безразличен по отношению к проекту сверхчеловека!

Перед нами свидетельство острой проницательности Ницше. Этой басней он предупреждает нас, что цель победить нигилизм будет Не только непризнанна, но и откровенно саботируема современным обществом, принципом которого является сохранение священного чувства счастья для всего человечества, идиотизма «стандартизации жизни».

«Конечной целью борьбы» не будет то, что предсказывал Маркс; она противопоставит совершенно трагическую философию нигилизма массификации в планетарном масштабе.

Глава II

^ ПРЕОДОЛЕТЬ МЕТАФИЗИКУ


Современный нигилизм является непосредственным следствием «метафизической» мысли, которая устоялась как господствующая идеология западной цивилизации. Действительно, метафизическая мысль в кризисе нигилизма помогает обнаружить, что его фундамент является всего лишь иллюзорным фундаментом со всеми ипостасями небытия в «сверхчувственном мире», снабженном разнообразными обольстительными качествами Идеала! Для того чтобы покорить нигилизм, необходимо окончательно избавиться от метафизического Идеализма. Целью такого избавления, по Ницше, является «преодолеть метафизику», придав глаголу преодолеть смысл типично ницшеанский, где концентрируются, в Частности, все значения, свойственные понятию «воли к власти»: негативность критического мышления, сила, применяемая для того, чтобы преодолеть препятствия, в конце концов, – в чисто диалектическом понятии – идея, что соответствующий импульс мобилизует также основной фактор, который необходимо преодолеть, тем более что результатом является не простое разрушение, а создание наивысшей правды.

Проанализируем в деталях основные понятия «метафизического» Идеализма.


39

^ Моральный дуализм. — Метафизическая мысль изощряется, чтобы не признать это основное определение реальности: смесью, где основные различия составляющих элементов реальной сущности соответствуют отрицанию, а также утверждениям о взаимозависимости и запутанности их отношений друг с другом. Она претендует, напротив, разбить это попустительство, которое разубеждает, беспокоит и создает впечатление, что наивысшие ценности оказываются «оскверненными» смесью с антиценностями. Как, например, дух и материя, где в упрощенном виде постоянная сущность сочетается с потоком становления. Основываясь на этом последнем пункте, она как бы разделена на части: бытие на самом деле никогда не станет становлением, которое таким образом не неизменно и выходит из той же интеллектуальной сферы, что и мир, подверженный капризу изменений. Таким образом, если смысл и разум являются как бы противоборствующими, это также является доказательством того, что они соединяются лишь для того, чтобы подчеркнуть противоположность, и что каждый из них направлен таким образом, чтобы выявить форму несовместимой реальности. Метафизическая мысль, вследствие этого, указывает лишь на двусмысленность, изменение и странность мира и всячески экспериментирует. Наш мир имеет обманчивый внешний вид, который необходимо сохранить, несмотря на всю его организацию, полностью противоречивую. Он состоит из противоположных антагонистических элементов, которые непрерывно соединяются и перегруппировываются в зависимости от сиюминутной близости, которая необходима для создания двух систем, не поддающихся изменениям; одна из них является действительно реальной (с «высшими ценностями»), а другая – эфемерной иллюзией. «Фундаментальная вера метафизиков – это вера в противоречивость ценностей».

Мы квалифицируем мораль дуалистически с целью не только подчеркивания того, что имеется


40

предпочтение нахождения в точке соприкосновения, где существует Мораль, но также, что еще более естественно, что она порождается морализирующей интерпретацией мира. Согласно этой теории, добро совершенно противоположно злу, их природа и происхождение не имеют ничего общего. Что касается неизбежных соединений этих двух начал, то они представляют собой лишь факт, указывающий на состояние их разложения, причиной которого являются они сами, или, что то же самое, это может квалифицироваться как этико–религиозная ошибка. Таким образом, по словам Ницше, «...моральный фанатик думает только, что добро может выйти лишь из добра, и можно верить только в добро». Под термином «зло» необходимо подразумевать только то, что посредственным или непосредственным способом приводит к страданию, тоске, своему изменению и смерти – короче, все негативное, в то время как добро обозначает «идеал, который в себе не должен содержать ничего негативного, плохого, опасного или двоякого содержания» («Воля к власти»).

В плоскости любой реальности дуалистическое сознание предстает в своих попытках тщательно отделить позитивное от негативного, ценности от антиценностей; ему необходимо создать в своем воображении, а также отобразить вовне, по крайней мере в поведенческой области, идеал незапятнанного оригинального мира. На самом деле, очевидно, что только лишь инстинкты, страсти, желания составляют свежую струю этого очистительного разъединения. «Требуют, чтобы человек был выхолощен от инстинктов, благодаря которым он способен ненавидеть, вредить себе, разгневаться, требовать мести. Эта концепция противоестественна природе вещей и соответствует, таким образом, идее дуализма бытия, которое якобы создано из одного только добра или только зла (Бог, Дух, человек); в первом случае объединяются все силы, намерения, стремления к


41

положительному состоянию вещей, в другом – все силы и стремления к негативному состоянию» («Воля к власти»).

Однако на практике это утверждение забыто, так что поборник Идеала не колеблется, чтобы обеспечить триумф добра. А чтобы использовать все ресурсы зла, Ницше заставляет наблюдать только за злом, которое так поспешно и лицемерно исключается из понятия созидания. Иными словами, когда бросаются удалять это отрицательное зло, в человеке не только убивается жизненно необходимый принцип превозмочь самого себя, но неизбежна его деградация до состояния «стадного животного», посредственности и дебильности. За обвинениями, которые распространяются на то, что мы привыкли считать добродетелью, нам не терпится обнаружить ненависть к новациям, завистливое подозрение по отношению к индивидуальности, способной на принятие самостоятельного решения и создания чего–то нового: «Новое, во всяком случае, – это уже зло, потому что то, что мы хотим победить, преодолеть ограничения–границы, свергнуть бывших идолов, –то есть прошлое – вот, что является добром!» («Веселая наука»).

Что касается дуализма, Ницше подменяет его понятием генезиса, который создает новые флюиды антагонизма, искусственно затвердевшие и восстановленные бесконечным смешением и подменой постоянной зыбкости реальности. Таким образом, он вынужден здесь следовать аналогичной ориентации гегельянства, которому не скупится на похвалы: это относится к диалектике Гегеля (в пятой книге «Веселой науки» и в предисловии к «Утренней Заре», датированной 1886 годом), и это одно из наиболее верных предчувствий, которым он искренне аплодировал. Интуицией не обладают субстанции, полностью закрытые и инертные, в то время как мир находится в постоянном совершенствовании и процессе мета-


42

морфоз. Однако, наряду со сходством, в другом месте обнаруживаются неизбежные различия между методикой Гегеля и методами исследований Ницше. Гегельянский панлогизм, а также империализм «системы» и теодицея, подчиняющаяся диалектике разума в Истории, продолжают отражать, по утверждению Ницше, гибельный дух метафизической мысли. Принимая во внимание этот груз сведений, появляется опасность серьезно исказить философию Ницше, если не знать его текстов или не заметить вызывающий контраст союза Ницше и Гегеля в его негативном аспекте, а еще более точно – противоречия в генезисе и реальности; здесь мы наблюдаем их общий отказ от дуализма, к которому примешивается «разделяющее понимание».

^ Искажение смысла и чувственности. — Метафизический дуализм в наибольшей степени оказывает разрушительное действие на трактовку концепций «феномена» и «реальности». Вместо того чтобы видеть в концепции феномена проявление, которое требует, чтобы сущность соответствовала реальности (как учит Гегель), феномену придают расширительное или понижающее значение, так чтобы уменьшить его до бесполезной «видимости», а одновременно возвысить в виде противоположности развитие реальности, которая создается как модель реальности абсолюта, лишенная любого вида соотношения. Вероятность движется к небытию, в то время как реальность, возведенная в абсолют, царствует в своем, ничем не нарушаемом, одиночестве, в котором нет никаких проявлений. Не правда ли, этот разрыв является чудовищной бессмыслицей, противоречащей самой вероятности? Не возникает никакого сомнения, указывает Ницше, «что я смог бы сказать о любой сущности, если бы она не была отражением вероятности! Действительно, ни одну из масок невозможно ни; надеть, ни снять с неизвестного X!


43

Внешние проявления для меня – это жизнь, и в то же время – действие; жизнь, которая насмехается сама над собой, чтобы заставить понять, что есть только внешние проявления, блуждающий огонек, танец эльфов, и ничего более» («Веселая наука»).

Вся острота критики направлена, естественно, против знаменитой теории Канта «вещи в себе», краеугольного камня различия между «миром понятий» и «миром чувств». Здесь же Ницше объявляет о поддержке Гегеля (который нанес концепции Канта «вещи в себе» основной удар), хотя тщательная обоснованность его критики не гарантирована. Несмотря на то что некоторые представления концепции Канта подставляют себя объективной критике, более углубленное изучение доктрины убеждает, что подтвержденное расслоение не замедлит постепенно исчезнуть, для того чтобы проявилось огромное количество опосредованных связей, возникших между феноменом и «вещью в себе», которая стала, таким образом, «ноуменом», где самое продуктивное смысловое значение можно обозначить как «то, о чем необходимо поразмыслить». Но какие бы временные коррекции ни происходили, ницшеанская полемика сохраняет полную значимость в борьбе против предрассудков, которые в теории Канта «вещи в себе» остаются как бы на обочине. Так как согласно последнему анализу цель представляется враждебной по отношению к общему смыслу, враждебность проявляется в форме борьбы между чувством и разумом, т.е. разум диктует моральные устои. И вот мы находимся снова на территории морального Идеализма!

Кант продолжает традицию, которая, согласно высказываниям Ницше, берет начало во времена Платона, придавая клевете в основном методическое значение, вводя в заблуждение в виде понимания и развращая в плане поведения. Чувства и плоть – не являются ли они ответственными за иллюзии нашего наивного представления о мире, и не предупреж-


44

дают ли о необходимости избавиться от чего–либо, о страданиях и смерти, которые царствуют в этом мире? Непримиримое разъединение «действительного мира» и «вероятностей» создают онтологическую корреляцию в существенном различии между душой и телом; соотношение, которое необходимо для обеспечения, в последней инстанции, морального и религиозного спасения человека. Принимая во внимание подобные аргументы, Ницше вытесняет вновь идеалистические мотивации, характеризующие декаданс: боязнь становления, тоска по инстинктам, ностальгия по состоянию душевного спокойствия, которое освобождает человека от усилия преодолеть себя и от созидательной деятельности. Примененная здесь увещевательная концепция Ницше на преодоление метафизики будет означать в таком случае, что реабилитируется значение чувств, вычленяемых из недоброжелательности морализирующих размышлений, чтобы думать о них, используя первоначальную созидательную функцию: как в большой мастерской по производству форм, короче, как наивные художники в жизни!

^ Басня о «сущности». — Ницше поставил перед собой задачу «преодолеть философов, аннулируя мир сущности» (Werke XVI §585 А). Действительно, он признает, что начиная с Парменида и под влиянием комментариев, более или менее вводящих в заблуждение, которыми платонизм снабдил эту суровую доктрину «сущности», философия оказалась в тупиках метафизической «онтологии». При этом можно сказать, что философия стала обладать признаками рационального пустословия (logos) о сущности (on), где она амбициозно старается захватить возвышенные проповеднические функции; ведь атрибуты, которые развенчивают сюжет «сущности», определяют разновидность сверхчувственного фундамента, награждаемого привилегией низводить, в


45

виде контраста, чувствительное становление в ранг простой иллюзии.

Это чрезвычайно важно, если пытаться противостоять современным разнообразным формам профанации, которые ведут к фатальному вырождению философии, сохранив эту идею в памяти. Критика ницшеанской «сущности» (поставленная для этих целей в кавычки!) разрушает концепцию сущности в традиционной онтологии, но не достигает ни в коей мере преимущества, которое позволяет использовать это слово для определения философии в своей чистейшей сущности (таким образом необходимо продолжить писать: Сущность – предпочтительно с большой буквы). Таким образом, беспрепятственно утверждается двойное антагонистическое значение, покрывающее термин сущности в текстах Ницше, который касается Идеала метафизической онтологии или где слагается оригинальный фундамент речей Ницше. Существует двойной реестр, который необходимо скрупулезно соблюдать.

«Сущность», которая является целью Ницше, точно характеризуется тремя основными определениями: очевидный, существенный и возвышенный.

Первое определение – очевидность – завернуто в знаменитую тождественность Сущности Парменида и рассудка, идентичность, которая, по Ницше, инспирирует вблизи или издалека все формулировки; ими различные философские школы пользовались для уточнения того, каким образом Сущность становится вразумительной. Эти формулировки покрывают широкую гамму, идущую от рационалистического утверждения, от наиболее амбициозных до интуитивных, иррациональных деклараций; Но оба эти утверждения ставят условием необходимость раскрывать Сущность, проявляющую себя с совершенной очевидностью, с разумом. В свою очередь, Ницше не оспаривает, естественно, то, что сущность является как бы проявлением разума, допуская возможность


46

интерпретации. Ho атакуя тождественность, Парменида и его различные варианты, он ищет возможность порвать с предрассудком, на основании чего возможно узнать об ассимиляции предмета; Другими словами, создается абсолютное соответствие (ближайшее или достигнутое) Сущности к требованиям сознания. Или, в другом месте, Ницше нас предупреждает против веры в наличие очевидного в Сущности, которая побуждает разум, интуицию или какое-нибудь другое проявление духа. Этим предупреждением философия Ницше отвергает заранее все навешенные ей ярлыки и располагает проблему сознания в новом многообещающем поле – разума истолковывающего!

Настоятельно необходимо остановиться на критике рационализма. «Я подозреваю, – высказывается Ницше, – что нет адекватной связи между вещью и разумом. Действительно, в логике царит принцип противоречия, которое возможно, не относится к вещам, которые являются, по своей натуре, различными и противоположными» (Werke IX 187). Еще Сократ, по мнению Ницше, дал плохой пример избыточному доверию в возможности человеческого разума. Но благодаря этому есть возможность во весь голос обнародовать тайну любого философа: «Философами являются люди, которые наиболее трудно освобождаются от веры, фундаментальных концепций и категорий разума; они естественно принадлежат к империи убежденных метафизиков и всегда верят в разум, который является как бы фрагментом метафизического мира» («Воля к власти»). Впрочем, система Гегеля в середине XIX века подтвердила, согласно замечанию Ницше, что поскольку эта система, идущая от утверждения, что разум – суть отражение реальности в наиболее интимной сущности, – уменьшает прошлую память к Науке и Логике, она также исходит из рациональности Абсолюта вещи в себе и для себя. С этим преимуществом над другими разновид-


47

ностями рационализма такой гегелевский Абсолют диалектического свойства интегрирует вечное, всеобщее становление в качестве великолепной машины для преобразования восприятия в сущность, возможности в необходимость, а также случая в судьбу!

А наука, в свою очередь, терпит крах Под ударом критики Ницше по причине своих основных связей с рационализмом, которые, в свою очередь, в некоторой степени являются наследием Сократа. Но, начиная с «Рождения трагедии», Ницше утвердил антитезу Сократа и Диониса, для того чтобы вскрыть радикальный конфликт между логическим оптимизмом, призванным направлять науку, и трагической концепцией мира, которая неизбежно поставит философию перед проблемой воли к власти. Наука действительно не только основывается на метафизической вере в абсолютное значение правды, но она подчиняет открытие правды самой себе в виде эксклюзивного упражнения разума, не отдавая, однако, себе в этом отчета; в таком случае заглушается разум под действием моральных предрассудков в отношении права на эту правдивость, более оригинальных и более решительных, которые приступают к поискам пояснительной мысли. «С какой наивностью, –удивляется Ницше, – мы переносим наши моральные эволюции на вещи, например, когда мы говорим о природных законах! Было бы полезнее воспользоваться, хотя бы раз, видом пояснения абсолютно различным для того, чтобы понять при помощи этого впечатляющего контраста, до какой степени наш моральный кодекс (первенство правды, закона, разума и т.д.) распоряжается всей нашей мнимой наукой («Воля к власти»). Таким образом, необходимо срочно отказаться от самонадеянности этих ученых, которые «верят в «мир правды», где наш маленький человеческий разум» наш маленький, грубо сделанный разум, мог бы привести к окончательному решению... И что же! Действительно ли мы хотим деградировать та-


48

ким образом в нашем существовании? Опустить его до уровня математических расчетов, создав своего рода маленький пансион для математиков? («Веселая наука»).

Второй предикат «сущности» – субстанция – объединяет в себе несколько определений. Выявить Сущность как субстанцию – это предполагает необходимость мыслить категориями единства, постоянства и идентичности. Действительно, субстанция, по определению Ницше, – это сущность «единственная и абсолютная, неизменно–вечная и удовлетворенная» («Так говорил Заратустра»). Грубое догматическое применение категории единственности приведет к тому, что разрушит, принимая во внимание авторитет субстанции, хрупкую сеть различных индивидуальностей, где каждая соответствует некоторой «точке зрения» на мир. Фундаментальный «перспективизм» сознания здесь как бы стирается; таким образом можно установить без сопротивления вымысел универсального знания, правдивость которого основывается на содержательной Единственности и исключает разнообразие интерпретаций. Категория перманентности, со своей стороны, служит для дискредитации в виде противоположного мнения реальности становления. Таким образом, заключает Ницше, в той мере, где «сущность» является перманентной субстанцией, «вера в сущность – это всего лишь следствие: она является подлинным primum mobile, то есть это неверие в становление, подозрительность по отношению к становлению, неточность в становлении» (Werke XVI § 585 А). Что касается категории тождественности, то она особенно интересна метафизикам, так как защищает «сущность» от противоречий и позволяет в виде реванша отбросить все, что содержит иллюзию малейшей противоположности и ничтожного внешнего проявления; таким образом создается система чувственного мира, навсегда отрезанного от Сущности!


49

Коалиция этих трех существенных атрибутов придает таким образом концепции сущности статус основной категории для метафизической онтологии. Проводя анализ с помощью своего особого критического подхода, Ницше излагает суть истории западной метафизики, начиная с «сущности» Парменида до «абсолютного становления» Шеллинга, пройдясь по критике Идей Платона, Первой Сущности Аристотеля, атомизма Демокрита и Эпикура, «существа» картезианцев, Субстанции Спинозы и «вещи в себе» Канта. Современный нигилизм, совершенно очевидно, является самообличением метафизической онтологии, так как «...категории «конца», «единства», «сущности», благодаря которым мы придали значимость миру, мы у него отнимем; произойдет то, что мир потеряет всю свою значимость» («Воля к власти»).

Вводя в оборот категорию «трансцендентности», которая дает третий предикат «сущности», высвечивается качественное значение «метафизики», где мы постоянно следуем онтологической терминологии. Она подчеркивает, что Идеалом понятного мира является абсолютная субстанция, существующая в себе. Отсюда возникает психологический механизм «отображения»: человек отчуждает от себя настоящую природу, устанавливая через это чувственный мир (то есть «мета–физику», что обозначает: сверх –мета; природа – физис). Это вымышленный мир, снабженный всеми атрибутами, которые проявляются в форме человеческих желаний; он становится таким образом, как иронически отметил Ницше, «галлюцинацией потустороннего мира». «Человек проецирует свой импульс на правдивость и на свою «цель» таким образом, чтобы вне себя создать мир «сущности», метафизический мир «вещи в себе» (Werke XVI § 552).

^ Критика размышлений. — Иллюзии, которые вскармливали сюжет басни «сущности», одновре–


50

менно придали соответствующий импульс формированию абсурдного образа человека, ложно истолковывая и искажая психологические поиски как по содержанию, так и в плане методологии.

Основная ошибка состоит в том, что в разуме видят сущность человека и, вследствие этого, – на основании метафизической веры в гармонию, установившуюся между человеком и «сущностью», – неизбежны поиски своеобразного гида, который должен довести нас до самых сокровенных признаков «сущности». В действительности, мы не достигнем этого никогда, потому что концепция Бога – Разума, гаранта Морали, – это всего лишь простой отчужденный идеализированный образ самого человека! Таким образом, размышление не является ни привилегированным экспериментальным полем, ни критерием философского исследования человека и мира. Очевидное проявление «фактов» самоанализа и рефлексирующего разума становится менее ясным как раз с того момента, когда только признают точный «феноменизм вещи в себе» («Воля к власти»). Таким образом, запрещается, в частности, рассматривать психические явления как непосредственные данные, которые сразу передают из подсознания в сознание свое значение. Истина, наоборот, заключается в том, что психические явления становятся своего рода текстом, который необходимо выучить и расшифровать с теми же предосторожностями и с той же скрупулезностью, что и данные, поступающие из естественной природной среды. Внимательно прислушиваясь к интуиции, та же самая скрупулезная критика обычных форм укоренившихся сознательных знаний (как рекомендует Бергсон) обречена на неудачу. В этом случае Ницше повторяет, что «ничто не поступает в наш разум не пройдя полной предварительной модификации; в этом случае все упрощено, схематизировано, интерпретировано» («Воля к власти»).


51

Аргументация Ницше предвосхищает психоанализ. Она также описывает с талантом, сочетающимся с широчайшим кругозором и привлечением массы доказательств, понятие бессознательного. Однако сходство идет дальше: для Ницше, как и для Фрейда, основой бессознательного отношения к миру являются побуждения (об этом говорит Ницше, используя слово «инстинкты»). Различные отклонения повторно скрещиваются, когда переходят к манере, характеризующей эти побуждения: воля к власти, о которой говорит Ницше, точно не покрывает то, что Фрейд характеризует термином полового инстинкта и побуждения к смерти, (во всяком случае – несмотря на непонимание и укоренившиеся предрассудки –интерпретация Ницше гораздо ближе к Фрейду, чем к доктрине Адлера, который ссылается на Ницше). «Все наши сознательные мотивы, – пишет далее Ницше, – являются как бы поверхностными феноменами; за ними скрыта разворачивающаяся борьба наших инстинктов и нашего состояния: борьба за силовое решение» (Posthumes 138).

Бывший авторитет в его размышлениях может пошатнуться – это разрушение каждого понятия или прилагаемого принципа используется Ницше. Он начинает с того, чтобы установить, а также проследить причинную связь и перевести реальность в факт, однако это объяснение грубо упрощает настоящий физический процесс; он подменяет всю сложность динамической эволюции, которая происходит на нескольких уровнях отношений с одинаковым размером и соединенных ментальным атомизмом, где каждое явление кристаллизуется и переходит в «состояние», изолированное от других абстрактной границей. Психофизиологический параллелизм не является менее опасным объяснением. Необходимо также отказаться от всякой психологии «способностей». «Воля», однако, будет неукоснительно очищать этот процесс. Против тезисов Шопенгауэра Ницше


52

(вспоминая уроки Спинозы) заявляет: в начале воля является лишь «фактом», схваченным интуитивно; затем, не являясь только термином правильной дедукции, она занимает роль «способности» и, таким образом, служит лишь обеспечением, под прикрытием концепции «мотивации», старой доктрины причинного психологизма. Он не считает даже необходимым провести разграничение – представляющееся основой в системе Шопенгауэра – между «хотеть» и «думать», что не является ошибкой созерцательного ума: Ницше не замедлит едко пройтись по поводу нового изучения феномена волевых импульсов, изучения, преобразующегося в своего рода модель для последующих размышлений, которые позаботятся о соблюдении тонкостей описываемого феномена («Воля к власти» и «Веселая наука»).

В окончании – центральная концепция «сюжета», которая вполне способна рухнуть в процессе того, как из нее будут изъяты составляющие (единство, причинность и субстанция), на которых она основывалась. Однако не является ли это сюжетом для думающего существа, представленного как «автор» любой психической деятельности или своего «Я», который инвестировал в идентичность и постоянство, обеспечивая унификацию психических действий? Развернув такой сюжет, Ницше развенчал аргументы картезианцев, которые включали в себя размышления типа res cogtians [вещь мыслящая]. По его убеждению, Декарт является жертвой внутренней речи, в которой проявилась его концепция субстанции, чей сюжет является наиболее пленительной иллюстрацией привычки «...говорить о том, что здесь появляется что–то вроде какого–то субъекта, «который думает», – это всего лишь способ формулирования согласно нашей грамматической привычке, предполагающей ответ на любой действующий сюжет» («Воля к власти»). Подобная критика рикошетом бьет по Канту, поскольку, добавляет Ницше, мы не сможем ввести трансцен-


53

дентальный термин Я думаю для обеспечения синтетической унификации различных случаев, не ошибаясь в значении единственности. Так как, «если какая–то единственность находится во мне, то естественно она находится в моем сознании – это то, что я должен чувствовать, о чем думать, – таким образом она находится в глобальном разуме моего организма, занятого тем, чтобы законсервироваться, ассимилироваться и удалить все, что мешает думать об опасности; мое «Я» является лишь инструментом» («Воля к власти»). В общем плане Ницше показывает нам одну из своих дерзновенных интерпретаций: есть тело, которое является основой единственности, а также мое собственное «Я», которое ее узурпирует; органическое единение,, но в то же время и производный феномен, скрывающий взаимодействие с несколькими жизненно важными инстинктами, которые согласно строгой иерархии обозначают целостность индивидуума как такового («Воля к власти»).

Идеализм. — Подрыв системы предикатов «бытия» под воздействием ложной очевидности размышления приводит нас к открытию сущности метафизической онтологии; и только таким образом можно иметь надежду преодолеть метафизику – освобождаясь от нигилизма, который ведет к разрушению ценностей, – потому что здесь начинается основная игра, которая радикальна, а радикальность требует понимания основных принципов и проникновения в их сущность. Действительно, это основная идея Ницше, который развенчивает идеализм на основе метафизической онтологии: «Если мы «лишаемся иллюзий», значит мы ими не являемся по отношению к жизни, потому что наши глаза открыты и смотрят на любого рода сюжет «желаемых ценностей» (...) и мы себя не презираем только в том случае, когда можем обуздать в любое время этот эмоциональный абсурд, который называют «идеализмом» («Воля к власти»).


54

Термин «Идеализм», употребленный Ницше, не касается (по крайней мере, непосредственно) проблем классической философии. Известно, что если внешний мир имеет реальность в себе, то мы уменьшаем его до системы представлений о нем; он показывает как возвышенное к себе отношение, так и спекулятивное, которое подразумевает слияние Сущности с Идеалом. Другими словами, сущность осознается в виде священного потустороннего мира, который должен соответствовать нашим желаниям и самым жгучим, самым тайным и наиболее укоренившимся предрассудкам. Поэтому Идеал, объясняет Ницше, «...это фикция мира, который отвечает нашим желаниям» («Воля к власти»). Отсюда вытекает, что Сущность является абсолютной величиной Добра, или принадлежностью к Добру. А Ницше пытается умножить ссылки на историю философии, чтобы установить, что идентификация или принадлежность к Сущности или Добру проходит красной нитью и соединяет между собой все доктрины, начиная с Платона до Гегеля, и даже до Шопенгауэра (у последнего, действительно, принцип остается доминирующим, но фигурирует в негативной форме; в виде Идеала его невозможно признать, это свидетельство приводит к своего рода метафизическому суициду Воли к жизни). Мы легко видим, что гегелевская идея абсолютного духа, как и всякий вид рационализма (включая науку!) строится на постулате Идеала. Однако часто необходимо проявлять крайнюю бдительность, чтобы определить неотступную мысль об Идеале: так философы прилагают громадные усилия – терпение, ухищрения, беспринципность – в своих попытках прикрыть идеал от сомнения! Свидетельство тому – кантизм, согласно которому «дорога, повернутая к старому идеалу – открыта, концепция «мира–правды», концепция морали в виде «разума» мира (эти две злосчастные ошибки!) стали вновь если не строго доказуемыми, то, по крайней мере, не опровергаемы-


55

ми благодаря изощренному и хитрому скептицизму» («Антихрист. Проклятие христианству»).

Идеализм точно находится в расслоении, продуцируя дуализм, а в своей проекции использует принцип сверхчувственной трансцендентности, его наиболее эффективные дополнительные действия. Таким образом, Идеал инспирирует двойную работу, заканчивающуюся басней «сущности» в виде потустороннего мира субстанций, основные предикаты которых мы детально анализировали. Действительно, в чем же нуждается Идеал? Быть защищенным и незапятнанным, что приведет к смешиванию с чувственной реакцией и сохранит все преимущества, отсутствие «ли недостаточность которых является источником боли и боязни. Это может быть лучше, чем дуализм, но какой статус придаст ему метафизическая проекция? Очевидно – перманентность, объективность, логика, абсолютная единственность, это гарантирует Идеалу манихейские ценности...

Но при точном определении идеала как сущности метафизической онтологии появляется возможность еще и разгадать, что будет в таком контексте «критерием правды». Им, по утверждению Ницше, является «удовольствие, счастье», короче, получение удовлетворения, результатом которого является гармония между реальностью Сущности и желанием. «Критерием «правды» является все то, что полезно, приятно, безопасно. Здесь необходимо отметить, что снова происходит идентификация самой Сущности с Идеалом, который создает условия воплощения правды в своей сущности. Это случается лишь тогда, когда правда совпадает с чувством приятного. «Человек ищет «правду»: мир, который не может ни противоречить, ни обманывать, ни что–либо изменить, настоящий мир – то есть мир, где люди не страдают; однако, наперекор иллюзии, изменения причиняют страдания! Он не сомневается, что существует такой мир, каким он должен быть» («Воля к власти»).


56

Удовольствие и счастье, подразумеваемые в подобных случаях, так же как и желание, которым многие пытаются заполнить их ожидание, характеризуют всего лишь определенный тип существования – жизни слабой и склонной к декадентству, в идеологии которой явно доминирует Мораль. Идеализм, таким образом, имеет весьма немного законного выражения реальной жизни в своей сущности, в то время как воля к власти, являясь прерогативой сильных людей, борется беспощадно против него. Действительно, в силу проявления глобального нигилистического кризиса основной задачей выступает его преодоление (экстремальное решение, которое не может быть выполнено согласно природе воли к власти, что мы увидим из последующих рассуждений), или, по крайней мере, перевод идеализма в нормальное русло второстепенной позиции, подобно тому как Господину выпадает на долю превратиться в раба. Таким образом, борьба происходит одновременно как на идеологическом уровне, так и на политическом, олицетворяя в несколько гипертрофированном виде битву между двумя мифическими фигурами: последнего человека и сверхчеловека. В результате мы получаем ясную и жесткую концепцию морали, и одновременно начинает приоткрываться завеса над знаменитым высказыванием Ницше: философствовать «по ту сторону добра и зла» (которое обычно довольно абсурдно трактуется как доказательство, что Ницше желает удалить любую мораль!). Мораль, осужденная Ницше за то, что она патронирует метафизический Идеализм онтологии, – это действительно, согласно двойной решительной формулировке Ницше, «сумма необходимых условий сохранения бедной человеческой сущности; наполовину или полностью потерпевшей неудачу» («Воля к власти»). Другими словами, это «идиотизм декадентов, направляемый скрытым намерением отомстить жизни, намерением, которое увенчивается успехом» («Ессе Homo»).


57

^ Божественное нравоучение. — Окончательно, под действием этой Морали, «сущность», возведенная в Идеал, сливается с Богом христианской религии. Таким образом, философия откровенно ставится на один уровень с теологией, правда, без демонстрации явной субординации. Озабоченные лишь тем, чтобы уважались их догмы, абстрактные философские концепции способствовали поддержанию такой зависимости, при которой весьма легко в любой момент можно было обеспечить перевод на язык секуляризации основных положений религиозной веры. В виде страховки достаточно сохранить низкое состояние морали. Однако эта предосторожность смогла сработать лишь в современную эпоху, после сокрушительных ударов, нанесенных религии веком Просвещения. Прежде всего, надо не колеблясь выступить против обожествления ценностей и методов, которые служат для содействия ассимиляции и превращения Сущности в Идеал, также как и привлечения Бога в качестве невещественного фундамента и сущности добра. Ницше таким образом резюмирует обычную тактику метафизической онтологии: «Для Платона мы являемся бывшими жителями невещественного мира, где добро является наследием этой эпохи: божественная диалектика, выросшая из добра, которая ведет ко всему тому, что является добром (это нас отбрасывает, в некотором роде, «назад»). У Декарта также существовало понятие христианской мысли и морали, который конструирует доброго Бога, создателя сущностей, доказывает правдоподобие Бога, гарантирующего суд над нашими чувствами. Кроме этого утверждения и религиозных гарантий, которые даются нашим чувствам и нашему разуму, где найдем мы право доверять нашей жизни?» («Воля к власти»). С экзистенциальной точки зрения для Ницше совершенно очевидно, что те же мотивации –где согласно его утверждениям, определенные «инстинкты» соответствуют определенному «типу» че-


58

ловеческой личности – являются основой как метафизической онтологии, так и христианской религии. «Это там, – пишет Ницше, – инстинкты сущности зависят от тревоги, а также все еще подчинены морали; они желают себе быть абсолютным хозяином, существом любящим и правдивым. Короче, эта необходимость у идеалистов и является религиозной и моральной необходимостью, рожденной в рабских душах» («Воля к власти»).

Таким образом, позволительно ли сделать вывод, что Ницше провозглашает атеизм? Безапелляционный положительный ответ нанесет лишь вред концепции Ницше, который здесь и в других местах обращает внимание на нюансы и настоятельно требует отказаться от жестких альтернатив – прерогативы поверхностного разума. Не входя в детали этой дискуссии, можно повторить ход различных рассуждений в трудах Ницше по данному поводу, структурировав их в форму определенных идей, возможно, более убедительно подкрепленных соответствующими текстами.

В первую очередь, низвержение метафизического идеала рушит целые структуры официального христианства. Точнее, «смерть Бога» означает, что моральная концепция Бога устарела – вследствие этого вынужденно возникает вопрос о праве расположить себя вне добра и зла, вырывая с корнем из религии образ правдивого Бога, принцип добродетели и безопасности. Естественно, это вызывает бурную полемику, участвуя в которой, Ницше использует стиль памфлета, отказываясь от привычек, вкусов, а также педагогических приемов и репрезентативной ментальное™ церковных традиций, независимо от того,

1 ^ Е. Blondel. Nietzsche: le cinquième évangile?, P. Valadier. Nietzsche et la critique du christianisme. Paris, Ed. du Gerf, 1974. (Того же автора: Nietzsche, l'athée de rigueur. Paris, Ed. de Brouwer, 1975).


59

являются они протестантскими или католическими (см. к примеру, «К генеалогии морали»). Философ не колеблясь переходит в наступление и классифицирует христианское сообщество как примитивное, а священников церкви, занимающейся шарлатанством, как людей нечестных и глупцов. В результате этого необходимо провести грань между экклезиастическим христианством и настоящим, которое, как заявляет Ницше, «заключается в полной индифферентности к догмам, к культу, к священникам, к церкви и теологии» (Werke XV § 159). Но Ницше лично не высказывается в защиту настоящего христианства; ведь это неизбежно приведет в действительности к тому, что должно появиться четкое суждение о самом Иисусе. Однако в отношении данного феномена суждения Ницше остаются двусмысленными, хотя в них тем не менее довольно ясно просматривается очевидная симпатия (поддержанная, не исключено, бессознательной идентификацией, которая обрела болезненную гипертрофию в стадии помешательства, когда Ницше стал подписывать свои записки весьма примечательно – «Распятый»). Он был, несомненно, заворожен определенными аспектами личности Христа, так же как и Евангелия; но философ неукоснительно ищет альтернативный путь решения проблемы бытия.

Эти поиски, в любом случае, не привели Ницше на публичное торжище, где снует целая толпа современных атеистов, без умолку болтающая и хвастливая. У него нашлось более чем достаточно довольно жестких слов, чтобы заклеймить скудость идей этих «свободных мыслителей». Проницательный взгляд Ницше сразу же узнает распространителей древнего Идеала: «Ничего не осталось более далекого от меня до сего дня, – пишет он, – чем свободное, проклятое отродье мыслителей Европы и Америки. Пустые головы неисправимых полишинелей современной идеи..., я уже более тысячи раз ссорился с ними, но не


60

с одним из их противников. Не хотят ли они, также «улучшить» человечество? «Улучшить» по их образу и подобию? Они объявили бы смертельную войну всему тому, чем я живу, тому, чего хочу, если бы были способны это понять – они все верят в «идеал» («Ессе Homo»). Добавим, что они лицемерно не пытаются ограничить ущерб от того что буксует творческая мысль, а критика исторгает потоки оскорблений в адрес Ницше, бичуя его как сектанта! В действительности, философ уже предвидел эту трусость, трактуя все варианты Идеализма и морали, которая прячется за современными хоругвями, на которых кокетливо начертаны лозунги типа: вера в прогресс, в науку, в социализм, равенство и братство и т.п. (не будет большого труда добавить в этот парад несколько современных этикеток!).

Наконец, у Ницше вырисовывается вкупе с мифической фигурой Диониса, естественно, не новая религия, но возможно некая новая набожность, новое понимание Священного. Воздержимся от догматических пут, чтобы проследить за загадочным появлением на горизонте ницшеанских предсказаний: «Не говорите, что это спонтанное расчленение Бога; это всего лишь преобразование: он сбрасывает свой моральный кожный покров. И вскоре вы встретитесь с ним – за пределами добра и зла» («Воля к власти»).

Глава III

^ ИНТЕРПРЕТАЦИЯ И ПРАВДИВОСТЬ


0931158153907302.html
0931216825078325.html
0931330622773549.html
0931388439162805.html
0931482904060394.html